В кабинете Мюллера стоял сейф, в котором Мюллер хранил дела на всех сотрудников Рейха. Он часто с любовью залезал в свой сейф за очередным делом, чтобы пополнить его, восстановить в памяти, просто полистать или привес-ти в действие. Но последнее случалось редко, ибо Мюллер, как истинный коллекционер, не любил расставаться с де-лами своих подопечных. Сейфы с делами были почти у всех сотрудников рейха, кроме Штирлица, но такого обширного собрания сочинений не было ни у кого, даже у самого Кальтенбруннера. Это было маленькое и невинное хобби шефа гестапо. В его коллекции были Гиммлер, Геббельс, Шелленберг, Борман, Штирлиц и даже сам Кальтенбруннер.
Обергруппенфюрер сидел у камина и листал дело Бормана. Это было одно из самых объемных дел в его сейфе. Мюллер насвистывал арию Мефистофеля из «Фауста» и перечитывал любимые строки.
Партайгеноссе Борман был мелкий пакостник. Если Борману не удавалось досадить кому-нибудь, он считал прожи-тый день пропавшим. Если же получалось кому-то нагадить, Борман засыпал спокойно, с доброй счастливой улыбкой на лице. Любимая собачка Бормана, которая жила у него в кабинете, кусала офицеров за ноги, и поэтому всем прихо-дилось ходить по Рейху в высоких сапогах. Мюллер, у которого было плоскостопие, от этого очень страдал. Однажды он имел неосторожность зайти в кабинет к Борману в кедах и был злостно укушен за левую ногу. Собачку пришлось отравить. С тех пор они с Борманом стали злейшими врагами.
Борман был любитель подкладывать кнопки на стулья, рисовать на спинах офицеров мелом неприличные слова, натягивать в тёмных коридорах сложные системы верёвочек, споткнувшись о которые, несчастная жертва в лучшем случае падала или обливалась водой, в худшем – получала по голове кирпичом.
Особенной любовью Бормана пользовались ватерклозеты. Какие только гадости он не писал на дверях и стенах об офицерах Рейха, а иногда перерисовывал из французских бульварных журналов непристойные картинки. Под одной из таких картинок один раз он подписал «Это Ева Браун». Фюрер оскорбился и поручил ему же, Борману, выяснить, кто это сделал. Два месяца все в Рейхе пресмыкались перед Борманом, а Штирлиц даже придумал версию, чтобы огра-дить себя от подозрений, из которой следовало, что это сделал китайский шпион. В конце концов пострадал адмирал Канарис, который неосторожно выиграл у Бормана в преферанс его новую секретаршу.
Секретарши были второй страстью Бормана. Он то и дело увольнял одних и нанимал других, менялся секретарша-ми с Гиммлером, Шелленбергом, просил подарить секретаршу Мюллера, но Мюллер отказал.
В Рейхе Бормана не любили, но побаивались. Кому же приятно видеть на стене сортира свое имя рядом с чужими?
Борман был толст, лыс и злопамятен.
Мюллер закрыл папку, похлопал по синей обложке и сказал, довольный собой:
– Хорошее дельце. Интересно, что сказал бы по этому поводу Кальтенбруннер?
А сам Борман был в это время занят делами. Острым ножом он вырезал на двери туалета надпись:
«Штирлиц – скотина и русский шпион».
Удовлетворенно чмокнув, Борман дернул за веревочку и вышел. Он тщательно вымыл руки и с чувством выполнен-ного долга направился в свой кабинет. День обещал быть удачным.
В кабинете Борман открыл сейф, запертый на семь секретных замков и просунул голову внутрь. Вчера он повесил в сейфе табличку на русском языке: «Руским развечикам смареть заприщено!!!» Кто-то жирным красным карандашом исправил орфографические ошибки и подписал: «Борман – дурак». Борман достал русско-немецкий словарь, перевел и логически помыслил:
«Кто-то исправил ошибки... Значит кто-то залез в сейф... Это не я... Скорее всего, это русский шпион... И плюс ко всему он лично знает Бормана. Следовательно, Борман его тоже знает. Кого я, Борман, знаю из русских разведчиков?»
Борман надолго задумался. Через полчаса он догадался поискать отпечатки пальцев. Ещё через полчаса он их на-шел. Отпечатки были четкими и жирными, видимо русский разведчик перед тем, как залезть в сейф, ел тушенку. Банка из-под тушенки стояла тут же, в сейфе.
«Здесь чувствуется работа Штирлица. Интересно, что сказал бы по этому поводу Кальтенбруннер?»

Когда Айсман разбудил его, был уже конец рабочего дня. Штирлиц вышел на улицу, вынул пачку «Беломора» и при-курил у часового. Чеканя шаг, прошла рота эсэсовцев, проехал бронетранспортер, обдав Штирлица брызгами.
«Скоты, – подумал Штирлиц, – нажрались и разъезжают. Вас бы на фронт, вшей кормить...»
При слове «кормить» Штирлицу захотелось тушенки. Он притушил папиросу, сунул её назад в пачку, сплюнул два раза под ноги и решил сходить в ресторан.
Шагая по вечернему Берлину, Штирлиц думал о разных неприятных вещах. Во-первых, кончался «Беломор» и его приходилось экономить, что для Штирлица, не привыкшего себя ограничивать, было невыносимо. Во-вторых, интерес-но, какую информацию он может получить от Евы Браун, и разрешит ли Центр контакт. И, наконец, радистка Штирлица внезапно заболела и просилась домой, к мужу. Обо всех трех вещах следовало сообщить Центру. А на связь с Цен-тром Штирлиц выходить не любил.
Раздумья Штирлица отвлекла группа молодых разряженных женщин, которые, громко хихикая, курили на углу и смотрели в его сторону.
«Шлюхи», – подумал Штирлиц.
«Штирлиц», – подумали шлюхи.
– Штирлиц! А не в ресторан ли ты идешь? – спросила одна из них, кокетливо поправляя прическу.
– Пойдем, – сказал галантный Штирлиц и взял её под руку.
Американский агент 008, которому обычно поручались самые трудные дела, был заброшен в Берлин, чтобы выяс-нить, что так долго делает в германии русский агент по фамилии Штирлиц, а заодно попытаться перевербовать его. Агенту такие дела были привычны. На днях он как раз перевербовал пакистанского шпиона, который работал секрета-рем дуче в Италии. Штирлиц тоже представлялся агенту легкой добычей. За два дня агент 008 сумел выследить Штир-лица и собрать на него настолько обширное досье, что этому позавидовал бы сам Мюллер.
Агент 008 следил за Штирлицем от самого Рейхстага. Когда Штирлиц вошел со своей дамой в ресторан, агент слез с велосипеда и прицепил его замком к урне. Всунув швейцару пятидолларовую бумажку, он закурил гаванскую сигару и вошел в зал. Выбрав столик около Штирлица, агент сел, положил ноги на стол и щелкнул пальцами:
– Бармен! Виски с содовой!
Двое гестаповцев около сцены, где высоко подкидывая прелестные ножки, танцевали канкан, переглянулись.
– По-моему, это американский агент, – шепнул один, – слишком нахальный. Запиши на всякий случай его фамилию.
Второй, более увлеченный девочками из варьете, чем какими-то американскими агентами, механически кивнул и заорал:
– Бис!
Штирлиц, обняв свою подругу, держал в руке стакан водки и увлеченно читал ей стихи Баркова в своем переводе. Сидящий рядом седой генерал пытался явно придуманными рассказами о своих похождениях на фронте очаровать молодую девушку и временами заглушал Штирлица. Штирлиц уже несколько раз недовольно поглядел в его сторону, но из уважения к сединам ругаться не стал.
Агент 008 достал зажигалку, сделал три фотоснимка и прикурил.
– Вот вылезу из окопа на бруствер, – хриплым пьяным голосом вещал надоевший всем генерал, – а по полю парти-заны. Пули вокруг свищут, а я саблю наголо, ору «Заряжай!» А по мне из пулемета – тра-та-та...
Громкий хохот подвыпивших эсэсовцев у окна перекрыл его слова.
– Совсем заврался, старый осел!
Генерал оглянулся и понял, что смеются над ним. Он вскочил, опрокинув стол, и выхватил саблю.
– Это ты, тыловая крыса, меня, боевого генерала!..
Сидящие в зале фронтовики, видя, что обижают их генерала, вскочили и схватились за оружие. Эсэсовцы тоже.
– Господа! Успокойтесь! – вскричал конферансье на сцене. – Мы все защитники Фюрера и великого Рейха, и в тылу, и на фронте.

В бункере Гитлера уже третий час длилось совещание. За круглым дубовым столом восседали высшие офицеры Рейха. Под портретом великого Фюрера сидел сам великий Фюрер, грустный и задумчивый. На него никто не обращал внимания. Обсуждалось два вопроса: почему немецкие войска потерпели поражение на Курской дуге, и как бы напро-ситься к Штирлицу на день рождения.
– Мало танков, – гундосил Гиммлер.
«А в штабе много идиотов», – думал всезнающий Мюллер.
– Мало самолетов...
Генерал фон Шварцкопфман встал, прокашлялся, высморкался в зеленый носовой платок и прохрипел:
– Господа! На Курской дуге мы потерпели поражение вовсе не из-за того, что было мало танков и самолетов, кото-рых у нас, слава богу, хватает, а из-за наглости русских партизан. Командующему немецкими войсками на Курской дуге генерал-фельдмаршалу фон Клюге они подложили, извиняюсь, на сидение, ёжика...
Все оживились.
– Да, да, господа! Русского ёжика! Вследствие этого командующий упал со стула и получил ранение. И без мудрого руководства немецкие солдаты, – генерал вытер слезу, – не знали, куда стрелять.
Борман мерзко ухмыльнулся. Это по его приказу фон Клюге подложили ёжика. Шутка удалась.
– Так, – сказал Гитлер.
Воцарилась тишина.
«Почему я импотент?» – горько подумал Фюрер.
Через несколько секунд умному Геббельсу случайно пришла в голову мысль.
– Надо уничтожить партизан, и мы захватим Россию.
– Не проще ли уничтожить ёжиков? – предложил Гиммлер.
– Так, – сказал Гитлер.
Все снова замолчали.
«Ну почему же я импотент», – страдал великий Фюрер.
– Надо вывести всех ёжиков из России, – глубокомысленно сказал Геринг.
– И тогда в России нарушится биологическое равновесие, – подхватил Гиммлер, – и партизаны перемрут с голоду.
– Гениально! – восхитился подхалим Шелленберг.
– И мы тогда покажем русским ещё одну Курскую дугу и ещё один Сталинград.
– Гениально! – орал Шелленберг.
– Так.
Гитлер поднялся, обошел стол, встал за спиной Бормана и похлопал его по потной лысине.
«Господи! Ну, почему же я импотент? Почему не он, не Геббельс, а именно я?»
И Фюрер пошел к Еве Браун. Все проводили его сочувствующими взглядами.
Дверь за Гитлером закрылась. Разговор возобновился.
– Предлагаю закодировать операцию словом «Игельс», – предложил Геббельс.
– Я – за, – сказал Мюллер, которому было всё равно.
– Шелленберг, – попросил Гиммлер, – доставайте.

Засунув руки в карманы, Штирлиц шел по коридору. Его настроение было на редкость веселым, что случалось с ним редко. Центр, наконец-то, ответил на его запросы, прислал посылку с папиросами и вскоре обещал прислать но-вую радистку.
Из-за двери с надписью «Гестапо» доносились жалобные стенания, словно за этой дверью кому-то дали в нос.
«Странный кабинет, – подумал Штирлиц, – здесь постоянно кого-то бьют.»
Дверь со скрипом отворилась, и Штирлиц увидел своего хорошего друга Айсмана. Штирлиц не без удовольствия вспомнил, как на прошлой неделе они разгромили публичный дом, хозяин которого оказался евреем.
– А, Штирлиц! – единственный глаз Айсмана радостно засверкал, – ты-то мне как раз и нужен. Вопросик есть. Сто-лица Советского Союза из шести букв на «Мы». А?
– Не знаю. Мадрид, наверно.
– Подходит.
Айсман вписал «Мадрид».
– Кого бьем? – деловито поинтересовался Штирлиц, прикуривая.
Айсман потянулся за «Беломором».
– Есть тут один. Некто пастор Шлаг.
Они вошли в кабинет. Два потных дюжих гестаповца методично избивали толстенького человечка в рясе. На лице человечка застыло покорное благочестивое выражение.
– В чём тебя обвиняют, скотина? – орал гестаповец. – За что тебя взяли? Где твоё дело?
– Вот, – сказал Айсман, – Борман дал распоряжение пощупать, а дело потеряли. А этот гад не сознается, в чем ви-новат.
– В чем тебя обвиняют? – хором надрывались гестаповцы.
Пастор молчал. Штирлиц вспомнил про дело этого пастора, которое он когда-то где-то видел.
– Отдай его мне, Айсман, – попросил он.
– Зачем тебе эта толстая свинья?
– На Бормана похож.
Айсман захохотал. Гестаповцы доставили Шлага в кабинет Штирлица. Пастор стоял по стойке «смирно». Штирлиц присел на край раскладушки и пристально посмотрел на пастора.
– Садитесь.
– Спасибо, я постою.
– Садитесь, черт вас возьми.
Пастор Шлаг устало опустился на табуретку.
– Чаю хотите? – спросил Штирлиц и налил ему стакан холодного чая.
Они говорили около получаса. Штирлицу пастор понравился. Шлаг, без сомнения, был умён, а его размышления о женщинах привели Штирлица в восторг.
– Всё это хорошо, – сказал Штирлиц, – а всё-таки, пастор, на кого вы работаете?
– Господин штандартенфюрер! Я готов работать на кого угодно и, честное слово, я ни в чем не виноват.
– Прекрасно, – сказал Штирлиц, – вы будете работать на меня.
Он достал папку с надписью «Дело N 148».
– Это я взял у гестапо ваше дело. Почитайте!
Пастор просмотрел дело. Дойдя до места, где его обвиняли в работе на чью-то разведку, он удивленно приподнял брови.
– И с чего они взяли, что я на кого-то работаю? Ведь это же ерунда!
– Теперь вы работаете на меня, – напомнил Штирлиц.
– Да, да, конечно.
– Пастор, а зачем вам так много женщин?
– Это мои прихожане, – потупил очи пастор Шлаг, – вернее, прихожанки.
– А сколько вам лет?
– Зимой будет пятьдесят два.
– А почему вы до сих пор не женитесь?
Пастор Шлаг смущённо покраснел.
– Я ещё слишком молод, чтобы думать о женщинах.
Штирлиц повертел в руке карандаш и выписал пропуск.
– Вы свободны. Когда понадобитесь, я вас найду. Если кто будет приставать, ссылайтесь на меня, я им морду на-бью, они меня знают.
Пастор долго благодарил Штирлица и, не веря ещё, что он, наконец-то, свободен, ушел.
Штирлиц потянулся, зевнул и лег на раскладушку. В его голове созревал колоссальный план. Он задремал. Вдруг в кабинет ворвался Айсман.
– Ты что, его отпустил?
– Кого? – сонно спросил Штирлиц.
– Этого пастора вонючего...
– Он раскололся, – скучая, сказал великолепный Штирлиц, – и даже согласился стать моим агентом.
Айсман уважительно посмотрел на Штирлица и поправил черную повязку на глазу.
– Да, Штирлиц, однако, умеешь ты работать с людьми.
Они попили чаю, Айсман рассказал пару новых хамских проделок Бормана и посоветовал остерегаться садиться на второй от двери унитаз.
Так они просидели до конца рабочего дня.

Штирлиц родился в январе, но свой день рождения отмечал Первого Мая, чтобы показать свою солидарность с ме-ждународным рабочим классом. В прошлом году, в этот день он пригласил одного Мюллера, но по гнусной инициативе Гиммлера, к нему домой заявилась вся верхушка Рейха, которая считала своим долгом поздравить его с праздником, и каждый, как бы издеваясь, дарил то портрет Сталина, то кирзовые сапоги, то полное собрание сочинений Карла Мар-кса на китайском языке, а Борман даже сподобился подарить свою старую секретаршу. Этого Штирлиц ему простить не смог. Секретаршу он тут же вручил Шелленбергу, который за это подмешал Борману в нарзан немного пургену.
Один только добрый и интеллигентный Мюллер преподнес Штирлицу подшивку французской порнографии за 1917 год.
Всё было бы ничего, если бы офицеры не укушались до свинского состояния и не загадили Штирлицу всю квартиру. Штирлицу не было жалко разбитой хрустальной люстры, сервиза, поломанной мебели, но это было дело принципа, и на этот раз Штирлиц приглашать никого не стал. Он со всех сторон обдумал свое положение и предусмотрительно ре-шил отметить день рождения на даче в обществе пастора Шлага и его прихожанок, скрывшись тем самым от непро-шенных гостей.
Стол поставили буквой «Ш». Довольный Штирлиц щедро раздавал указания и, хотя его никто не слушал, чувствовал себя большим начальником. Агентура пастора Шлага, одетая в белые переднички, хлопотала на кухне, накрывала на стол, с восторгом ловила каждое слово господина штандартенфюрера.
Английский агент, загримированный под женщину и тоже в белом передничке, кропотливо маскировал по углам микрофоны. Сердце его пело. Он, наконец-то, вышел на самого Штирлица.
Автобус с женщинами приехал всего три часа назад. Любопытные женские лица выглядывали из окон автобуса на вышедшего им навстречу Штирлица. Он был в халате, распахнутом на волосатой груди. На его голове была натянута сеточка. Зачем, Штирлиц не знал, но он видел точно такую же у Шелленберга.
Сегодня Штирлиц снова принимал ванну.
Пастор Шлаг вылез из кабины и отдал честь.
– Сколько? – спросил Штирлиц, бросая быстрый взгляд на автобус.
– Двадцать одна.
– Очко, – порадовался Штирлиц.
– Двадцать проверенных агентов и одна новенькая, – сказал пастор Шлаг, розовощеко улыбаясь.
– Командуйте, – разрешил Штирлиц.
Пастор Шлаг набрал полную грудь воздуха и препротивным голосом заорал:
– В одну шеренгу становись!
– Становись, становись... – отозвалось эхо, и в кустах что-то зашуршало.
Женщины, хихикая и переговариваясь, вылезли из автобуса, и через двадцать минут пастору удалось их построить.
Штирлиц принял боевой вид и сказал:
– На первый второй рассчитайсь! Первые номера – на кухню, вторые – накрывать на стол.
Женщины сновали туда-сюда, а Штирлиц и пастор Шлаг играли в подкидного дурака на щелбаны. Когда всё было накрыто, Штирлиц сел во главе стола, а пастор Шлаг оправил белую манишку и поднял бокал шампанского.
Внезапно во дворе заурчал мотор. Штирлиц посмотрел в окно. Из подъехавшего бронетранспортера вылезал Бор-ман. Дача была оцеплена эсэсовцами. Эсэсовцы сидели на всех деревьях, в кустах, на крыше и в других интересных местах. Практичный Шелленберг хотел застичь Штирлица врасплох и ещё за неделю велел окружить дачу. Из броне-транспортера выползли Гиммлер и Геббельс, и Штирлиц смачно плюнул на только что вымытый пол. Гиммлер, уже порядком набравшийся (по дороге они заехали в женский концлагерь, и комендант угостил их наливочкой), убеждал Геббельса, что Штирлицу будет в три раза приятней, если бронетранспортер заедет прямо в дом.
Штирлиц умел сдерживать свои чувства.
– Заразы!!!
Он схватил бутылку шампанского и метнул в сервант. Посыпались осколки.
– Я тоже не люблю шампанское, – сказал подошедший Мюллер. Офицеры весело рассаживались за столом, обни-мая прихожанок пастора Шлага, Борман потянулся за гусем с яблоками и опрокинул канистру с квасом.

Мостовая блестела после дождя, но солнце уже освещало мрачные берлинские улицы и предвещало прекрасный день. Выставленный кем-то в открытое окно репродуктор на всю улицу пел женским голосом о том, как хорошо, когда над Германией светит солнышко, и рядом с тобой – твой милый.
«Не плохо бы съездить на пляж», – подумал Штирлиц, останавливаясь у пивного ларька.
Последнее время русский разведчик чувствовал себя очень уставшим. Все его замучили: Центр, который обещал прислать новую радистку, но не торопился выполнять обещание, пастор Шлаг, который почему-то решил, что Штирли-цу нужны женщины и присылал их к нему прямо на работу. А уж об офицерах Рейха и говорить не приходится! Они Штирлица прямо-таки достали!
– Пиво есть? – спросил Штирлиц у молоденькой миловидной продавщицы.
– Да, господин Зенгель.
– Не называй меня, девочка, Зенгелем, – попросил Штирлиц, – моя новая кличка в контрразведке – господин Боль-зен.
– А вы не называйте меня девочкой, господин Бонзель.
– Согласен, – улыбнулся Штирлиц и поцеловал её в ухо. – «Жигулевского» нет?
– Только «Баварское», – вздохнула продавщица.
– «Жигулевского» нет, очередей нет! – привычно повозмущался Штирлиц. – Что за страна!
– Ох, и не говорите, господин Бользен! Как только люди тут живут!
– Мне двадцать штук.
Штирлиц погрузил в рюкзак ящик пива и подал девушке пять марок.
– Сдачи не надо!
Бутылки радостно позванивали у Штирлица за спиной, навевая самые приятные мысли. Штирлиц любил путь до-мой, когда за спиной громыхает рюкзак с пивом, а в голове царит предвкушение приятного времяпровождения. В такие минуты ностальгия по Родине отступала. Штирлиц вспомнил, как четырнадцать лет назад, в Урюпинске, он купил, от-стояв полтора часа в очереди, пять литров пива в целлофановый пакет и, когда нес его домой, выпил всё по дороге, так как в пакете обнаружились дырки.
Невероятно, но этот полиэтиленовый пакет буквально преследовал Штирлица в первые месяцы его пребывания в Германии. Что-то ещё он оставил в те далекие годы в славном городе Урюпинске, но что, Штирлиц вспомнить не мог, потому что друзья-чекисты избили его до потери сознания, и так замутненного после пяти литров пива.